скачать я выйду на поле накосить конопли
как вырастить гидропонику от семян

Купить семена марихуаны в Москве можно самовывозом или с доставкой курьером до любой станции метро, в регионы России и за рубеж отправляем почтой и курьерскими службами. В интернет магазине WestSeeds можно купить семена конопли с доставкой курьером по Москве и всей России, почтой с оплатой при получении наложенным платежом.

Скачать я выйду на поле накосить конопли фильм о сортах марихуаны

Скачать я выйду на поле накосить конопли

Во всех городах блюдо без мяса водой - используйте не заряжается, так поможет планете и окружающей среде, вашему. То же самое совсем малая часть. Снова же, вы блюдо без мяса количество расходуемой воды, но и заплатите как электричество при этом все равно.

Услышав выстрел, он прибежит сюда и начнет тебя уговаривать: «Давай-ка скажем всем, что этого тура убил я». На это ты ему ответь: «Хорошо, ежели желаешь, чтоб все задумывались, что тура убил ты, стукни три раза по этому буку и скажи: «То, что я должен уничтожить и что ты должен уничтожить, пусть с того дня достанется тебе! Как он предсказал, так все и вышло.

Наступил рассвет, уже можно было различить мушку ружья. Вот невдалеке от бука прошел тур. Мальчишка выстрелил в него и убил наповал. На выстрел прибежал Хныш. Увидев мальчугана, он стал оправдываться: — Мы с тобой уговорились совместно идти на охоту, но я невольно обманул тебя. Гоняясь за дичью, я бросился в другую сторону. Позже стало мрачно, где мне было тебя разыскивать?.. Но сейчас я тебя прошу, — добавил он, — огласить всем, что тура убил не ты, а я.

Мальчишка помолчал и сказал: — Отлично, но ежели ты хочешь, чтоб я всем произнес, что тура убил ты, тогда стукни три раза рукою по этому буку и скажи: «Пусть с этого дня вся дичь, которую я убью и которую ты добудешь, достанется тебе! Потом они возвратились в село и отпрыск Смела всех оповестил: — Охотник, с которым я прогуливался на охоту, убил тура. Отчаливайте за мясом!

Захватили лошадок, мулов и направились в лес. Мальчишка привел их туда, где лежал убитый тур. С него сняли шкуру, забрали тушу и поехали домой. Все хвалили охотника: — Ты для нас добываешь мясо, как ранее добывал Смел. Скоро Хныш с отпрыском Смела отправь туда, где был убит тур. Глядят — в овраге пасется стадо косуль. Стал Хныш стрелять: раз выстрелил, два, три, но ни разу не попал. Тогда стал стрелять мальчишка и уложил целую дюжину косуль.

Когда они возвратились, Хныш созвал люд и перед всеми признался, что это не он убил давешнего тура, а мальчишка. Сейчас он будет для вас помогать, а в лесу моей ноги больше не будет. Постыдно мне туда ходить. Серна побежала, позже тормознула и обернулась.

Поглядела на пастуха и снова побежала. Пастух пошел по следам серны. Шел он, шел и забрел в неведомое ущелье. Ж привела его тропинка к медному островерхому домику. Стал пастух у порога и задумался: «Чей же это дом? Вошел пастух и видит: посиживает в оленьей шкуре седоватый бородатый старик. А это был владыка животных и птиц, покровитель охоты Ажвейпш. Около него стояла кадка и лежала ложка.

Отведай простокваши! Пастух взял ложку и зачерпнул из кадки. Но чуть он съел три ложки, как ощутил, что сыт по гортань. Стал пастух оглядываться и увидел в открытые двери, что на лужайке прыгают и играют три серны.

Загляделся на их парень, а старик спрашивает: — На что ты смотришь, что увидел? Последнее платьице — это младшей дочери. Старшие уже вышли замуж, а младшая еще женщина. Пойди туда! Постарайся подкрасться и незаметно унести её одежду, узреешь, что случится.

Расхрабрился пастух, подкрался к одежде младшей дочери старика и схватил её. Здесь все серны одномоментно перевоплотился в женщин. Старшие надели свои платьица, а младшая, прикрываясь длинноватыми волосами, застыла на месте. Тогда старшие сестры закричали: — Вот наш зять, вот наш зять! Пастух дал младшей девушке одежду, и все отправь к жильу Ажвейпша. А неподалеку от его дома уже возник весь увитый зеленью домик для новобрачных — амхара.

Повелел Ажвейпш устроить ужин. Быстроногий слуга лесного владыки Швакваз зарезал тура, козу и зайца, мясо положил в котел, а кости и шкуру животных собрал в кучу. Ажвейпш стукнул своим жезлом по останкам, и кости покрылись мясом, а мясо — шкурой. Животные обрели собственный прежний вид. Лишь таковая дичь, съеденная и воскрешенная Ажвейпшем, попадается на глаза охотнику, лишь такую дичь может он бить.

Других животных охотник даже и не увидит. Прошло три года. За это время супруга пастуха каждый год рождала по ребенку: 1-ый раз родила девченку и дала ее на воспитание русалке, 2-ой раз — мальчугана и дала ее на воспитание оленю, в 3-ий раз снова родила отпрыска и дала его на воспитание косуле. Захотелось в один прекрасный момент пастуху побывать посреди людей, и произнес он о этом собственной супруге.

Пастух пошел к Ажвейпшу. Выслушал его Ажвейпш и спросил: — Знаешь ли ты огромную поляну, где люди традиционно пасут стада? Пастух и его супруга легли рано, а когда пробудились, то узрели, что очутились во дворце, из окон которого видна была расцветающая поляна. Обитатели были поражены, увидев воздвигнутый за одну ночь дворец, но не решались близко подойти. Взглянув через окно, супруга пастуха произнесла мужу: — Выйди к людям, поздоровайся с ними и скажи: «Я ваш князь!

Поздоровался с людьми и объявил, что он их князь. И люди признали его своим князем. Так пастух и стал жить в том краю. Как-то раз один из подданных новейшего князя вздумал жениться и пригласил его на женитьбу. Супруга его предупредила: — Поезжай, но смотри не напивайся допьяна! Князь уехал, а на последующую ночь возвратился совершенно пьяный; супруга его в это время прочно спала.

Он с трудом влез на крыльцо, и, стоя на четвереньках, стал стучать в дверь. Но супруга не слышала. Тогда князь пришел в ярость и стал кричать: — Открой дверь, дьяволова дочка! Ты сожрала моих детей! Услышав громкую брань, супруга пробудилась, открыла дверь, не произнесла ни слова упрека, раздела супруга и уложила спать.

Позже она вызвала дочь, что воспитывалась у русалки, усадила её около кровати и отдала в руки четырехструнный ачамгур. Потом она вызвала старшего отпрыска, который жил у оленя, и отдала ему двуструнную апхярцу и, в конце концов, вызвала младшего отпрыска, который воспитывался у косули, и сказала: — Вы, мальчишки, танцуйте, когда сестра будет играться на ачамгуре, а позже пусть играет старший на апхярце, а ты, дочка, танцуй с младшим братом!

Оставайтесь около отца до тех пор, пока он не проснется. А ежели он, проснувшись, спросит: «Где ваша мать? Сказав это, она в тот же миг исчезла. Малыши поступили так, как им повелела мама. Они игрались на ачамгуре, апхярце и плясали около отца. С утра он пробудился, увидел малышей, опешил и спросил: — Как, вы здесь?. Отец опечалился, опустил голову и задумался. Позже решил полететь к Ажвейпшу, созвал всех птиц и спросил: — Кто из вас может меня перенести во владения Ажвейпша?

Но все птицы, не считая коршуна, произнесли, что они не знают, где его обиталище. Коршун направил пастуха в блоху, посадил его под перо и полетел. Когда же они прилетели к Ажвейпшу, тот не пустил зятя в дом и крикнул: — Убирайся, презренный, знать тебя не хочу! Целую недельку зять простоял во дворе, у стенки дома, пока Ажвейпш не сжалился над ним. Ажвейпш созвал всех птиц и спросил их: — Кто из вас знает Хуны-Хуны Кадлабаа?

Все, не считая вороны, поклялись, что не знают. Ворона же сказала: — Я знаю Хуны-Хуны Кадлабаа и возьму твоего зятя с собой, но лишь это чрезвычайно далековато. Я прилетела оттуда вкупе со собственной мамой. Когда мы вылетали, мама моя была юный, а я — совершенно птенцом, но за дорогу, пока мы долетели сюда, моя мама постарела, а я стала взрослой. Ажвейпш, преврати собственного зятя в блоху, посади его мне под перо, и я его возьму с собой!

Ажвейпш сделал так, как востребовала ворона. Опосля этого ворона взмахнула крыльями и полетела. Путь был таковой длинный, что ворона даже поседела. В конце концов, она прилетела к Хуны-Хуны Кадлабаа, и зять Ажвейпша перевоплотился снова в человека. Он стал упрашивать Хуны-Хуны Кадлабаа, чтоб она примирила его с супругой. Хуны-Хуны Кадлабаа сжалилась над ним и целый месяц уговаривала сестру, чтоб та помирилась с мужем.

В конце концов младшая дочь Ажвейпша согласилась. Супруг и супруга возвратились туда, где были их детки, собрали людей и на радостях устроили пир. И я там посиживал на пиру прошлой ночкой, как тот человек, которому и путь туда неведом. Пировали мы, как люди, у которых ни плошки, ни ложки.

Опьянели мы, как те, у кого и маковой росинки во рту не было. На рассвете встали из-за стола, как как будто и не садились за стол. Всю дорогу я шел, падая и оступаясь, как путешественник, который топчется на месте. На данный момент я пришел оттуда и оказался посреди вас. Поведал я для вас правдивую повесть, похожую на выдумку. Если спросите меня: правда это либо ложь?

Сделай это, доставь мне такое удовольствие! Ажвейпш долго не соглашался, но супруга так приставала к нему, что он решил исполнить ее просьбу. Созвал Ажвейпш всех животных и птиц. Пришли все, не явилась только сова. Ожидают день, ожидают иной, а её все нет. В конце концов и она прилетела. Кто дозволил для тебя так запаздывать?! Прости за опоздание, — ответила сова.

И вот мертвых оказалось на 1-го человека больше, — ответила сова. Ажвейпш задумался над сиим ответом и сообразил свою ошибку. Вот почему птицы, увидя сову, окружают её и начинают клевать, крича: «Ешь меня! Ешь меня! Их тела белы, как парное молоко, а золотистые кудри свисают до щиколоток.

Они нередко заводят знакомство с холостыми охотниками и стают их возлюбленными. Собственных избранников дочери Ажвейпша щедро вознаграждают дичыо. Но случилось так, что старшая дочь Ажвейпша влюбилась в женатого охотника.

Они встречались на расцветающих горных полянах либо в пещерах. Случалось, что она не отпускала охотника, и он проводил с нею ночь в лесу. А чтоб у супруги не было подозрений, он приносил в таковых вариантах в особенности много дичи, Но вот в один прекрасный момент дочь Ажвейпша проводила собственного возлюбленного до самого его огорода, который примыкал к лесу, и заночевала с ним на балкончике кукурузного амбара. Супруга охотника, вставшая рано днем, пошла в огород и увидела, что рядом с мужем спит лесная кросотка.

Ее золотистые кудри свешивались до самой земли, и тихий ветерок купал в пыли концы длинноватых шелковистых прядей. Много различных эмоций вспыхнуло в сердечко обиженной дамы, но одолело великодушие. Она подняла золотистые волосы соперницы, перевязала их своим головным платком и осторожно положила на грудь дочери Ажвейпша. Потом она бесшумно ушла. Скоро лесная кросотка пробудилась и додумалась, чей платок скрепил ее волосы. Она рассталась навсегда с охотником и запретила своим сестрам когда-либо встречаться с женатыми людьми.

Он пас свое стадо овец около горного озера Рица. Когда наступала пора случки, из озера выходили белоснежные бараны и оплодотворяли овец. Пастух знал, что в это время нельзя шуметь и говорить, по другому бараны уйдут в озеро и уведут за собой все стадо. В один прекрасный момент перед пришествием случки пастух по каким-то неотложным делам должен был отправиться в село.

Его у стада сменил младший брат — юноша придурковатый. Старший предупредил младшего: — В эту ночь из озера выйдут белоснежные бараны оплодотворять наших овец. Узреешь их — не говори ни слова, молчи. А лучше завернись в бурку и лежи. Ежели ты заговоришь, бараны уйдут в озеро и уведут за собой овец.

Погибнет все наше стадо. Вот ночкой из озера вышли белоснежные бараны, в стаде началось волнение. Младший брат, помня наказ старшего, лежал, завернувшись в бурку. Но его одолевало любопытство. В первую ночь он преодолел себя — не стал глядеть, на вторую ночь — тоже, но на третью — не выдержал. Он выглянул из бурки и то, что увидел, принудило его вскрикнуть от удивления. Бараны испугались и кинулись в озеро. Все овцы последовали за ними.

В отчаянии младший брат побежал в село и сказал старшему о том, что вышло. Почему ты меня не послушал? Ты не ходи за мной, а то снова испортишь все дело. Долго он играл, овцы, послушные его зову, стали равномерно выходить из воды. Но младший брат не усидел дома; побуждаемый любопытством, он подкрался к озеру, чтоб поглядеть, как старший брат будет возвращать стадо и засел в кустиках.

Лишь овцы начали выходить на берег из глубин озера, дурак возьми и крикни: — У-уй, слава богу, выходят наши овцы! Овцы опять кинулись в озеро и пропали в нем все до одной. Бранил, бранил старший брат младшего за ослушание, да что возьмешь с него? Он прогнал младшего брата и опять сел у озера. Но сколько он ни играл, овцы больше не выходили.

Отчаялся пастух. Поднялся он на гору, завернулся в бурку и бросился в озеро. Так и утонул. В течение 3-х лет в весеннюю пору и в осеннюю пору во время стрижки овец на поверхность озера всплывали клубки шерсти. Это пастух на дне озера стриг собственных овец. Позже не стало видно и этого. Абынуавы похож на человека. Он высочайшего роста, весь покрыт шерстью. На лице его шерсть образует подобие бороды. И даже уши заросли ею, лишь ладошки рук голые.

Грудная кость сильно выступает вперед. И ногти у него длинноватые, хваткие. Одевался абынуавы в звериные шкуры. Он владел огромной силой, был неустрашим и зол. И потому встреча с ним не обещала ничего неплохого. Лесной человек жил охотой на одичавших животных. Пойманного зверька он разрезал костяным выступом на груди и высасывал из него кровь. Абынуавы выходил на добычу лишь ночкой, а деньком укрывался в недоступных дремучих лесах. Он был в неизменной вражде с охотниками, нападал на их и похищал у их добычу.

Шло время. Люди стали вырубать леса, прорезать его тропинками. Абынуавы удалялся все далее в глухие леса и умер от рук отважного охотника Мард-ипа Мардсоу. Вышло это вот как. В один прекрасный момент отважный охотник Мард-ипа Мардсоу пас стадо в лесу, в верховьях реки Бзыбь. Деньком он убил одичавшую козу. Вечерком развел костер и поджарил на вертеле печень и сердечко дичи. Вдруг слышит — идет кто-то по лесу, разламывает ветки и кричит: «Мард-ипа Мардсоу здесь? Опять раздается голос: «Мард-ипа Мардсоу здесь?

Подступает абынуавы, кидается на бурку, думая, что под нею спит охотник. Он выстрелил и попал абынуавы в сердечко. Застонал лесной человек и удрал. Днем пошел Мард-ипа Мардсоу с кремневкой и собаками по кровавому следу и в лесной почаще отыскал мертвого абынуавы. Лицезреет — около него посиживают две сестры его и рыдают, причитают: — Мы же говорили тебе: не ходи в лес, где охотится Мард-ипа Мардсоу. Когда перед ними возник отважный охотник, сестры абынуавы испугались и стали просить его не убивать их.

Мард-ипа Мардсоу успокоил их: — Не бойтесь. Пусть лишь никто не смеет показываться в моем лесу, где я охочусь. Убив лесного человека-абынуавы, Мард-ипа Мардсоу оповестил люд, что отныне можно охотиться свободно. Она прогуливалась по нивам и половину урожая забирала для себя. Джаджа могла и прогневаться, тогда она предавала проклятию сбор и уходила.

Но её можно было испугать и вынудить благословить сбор. В один прекрасный момент Джаджа прогуливалась по кукурузному полю и приговаривала: — Мизинец руки, мизинец ноги! Мизинец руки, мизинец ноги! Сиим она заклинала кукурузные початки, чтоб они были не толще и не длиннее мизинца руки либо мизинца ноги. Владелец застал её на ниве за сиим занятием и закричал: — Ах ты, свиное отродье, что ты делаешь здесь? Джаджа ужаснулась и стала повторять: — Локоть, пядень и 5 пальцев! Локоть, пядень и 5 пальцев!

Этими словами Джаджа призывала, чтоб кукурузные початки выросли толстыми и длиной в локоть, пядень и 5 пальцев. И владелец оставил ее в покое, ведь она обещала ему изобилие. Молвят, в тот год был обильный сбор, чуть успевали его убирать.

Ежели не слышали, то вот что говорят. Это водяная дева — кросотка с длинноватыми золотистыми волосами. Ступни её ног обращены назад и поэтому в борьбе с ней никому не удается повалить её на спину. Она отлично плавает, в воде ощущает себя как дома.

Тело её упругое; кожа белоснежная, как амсыр-кьаадыш — папирус. А глаза её сверкают, как алмаз. Мама Дзызлан — Ахьидзахкуажв — Золотая владычица вод — воспитала свою дочь по виду и подобию своему; она передала ей и свою красоту, и свои повадки. Дзызлан традиционно пристает к одиноким путникам — мужчинам, вступает с ними в борьбу. Время от времени она влюбляется в юных прекрасных людей. Орудия она никакого не опасается, не считая обоюдоострого кинжала. Тогда она смиряется. Но больше всего она дорожит своими золотистыми волосами.

Дзызлан идет в услужение к тому, кому удается вырвать либо отрезать у неё прядь волос. Пистолет и ружье против нее бесполезны — они дают осечку, шашка ей тоже не страшна — она перехватывает её за рукоять. Вот, какая Дзызлан! В один прекрасный момент ехал некий молодец лесом в гости к своим родственникам, а был уже вечер, моросил дождик — самая пора для проделок Дзызлан. Подъехал он к реке, стал находить брод. Вдруг лошадка его захрапела и тормознула.

Как ни понукал, ни подгонял он её, она — ни с места. Глядит всадник, а впереди стоит кросотка Дзызлан. Всадник спрашивает её: «Что для тебя нужно? Набросилась Дзызлан на него, стащила с жеребца и вступила с ним в борьбу. Долго боролись они. Дзызлан стала уставать; она потянула его к речке, но молодец, не будь плох, выхватил кинжал и отсек прядь волос кросотки и упрятал в карманчик для газырей.

Дзызлан стала покорной и пошла за ним. Молодец схватил её и посадил впереди себя на лук седла. Так и привез её домой. Дзызлан была у него на услужении и все делала по хозяйству. Каждый день она просила вернуть ей волосы, но владелец не отдавал. Он упрятал волосы Дзызлан под стропила крыши. В один прекрасный момент все ушли в поле на работу. Дома остались лишь Дзызлан и малая девченка. Дзызлан вскипятила большой котел молока, угостила девченку сливками, а позже стала выспрашивать, где находятся её, Дзызлан, волосы?

Девченка показала под стропила. Дзызлан достала прядь собственных волос, засмеялась, позже схватила девченку и бросила в котел с кипящим молоком, а сама скрылась. Говорят и про иной случай: Именитый охотник Акун-ипа Хатажуква встретил в равнине реки Аалдзга Дзызлан. Он одолел её в борьбе, отрезал у неё прядь волос, зашил в кожу и позже носил, как амулет, на груди.

Она стала просить отпустить её. Акун-ипа востребовал от неё клятвы в том, что она отныне не будет трогать людей ни деньком, ни ночкой. Дзызлан отдала клятву: «Пусть твоя пуля никогда не минует цели и пусть я буду бессильна причинить зло путникам-мужчинам, с которыми встречусь». Акун-ипа дал волосы Дзызлан и отпустил её. С тех пор охотник не знал промаха. Его пуля настигала всякую дичь, в которую он не поленился бы выстрелить.

Вот каким образом Акун-ипа Хатажуква стал великим охотником. С того времени Дзызлан стала безобидной для одиноких путников-мужчин. Бывало, завидит она человека, далековато обходит стороной. Вот почему не стало видно и слышно Дзызлан. Молвят, в старину юные дамы, по выходе замуж, устраивали моления, чтоб установить добрые дела с Мамой вод. На ней жили гордые и скупые люди из рода Апшисба.

Все они жили богато, не считая одной многодетной вдовы. Бедная дама трудилась день и ночь, чтоб прокормить ребятишек и все же не могла отдать им вдоволь пищи. Лишь и слышала она от них: «Мама, дай есть! Они получали богатые урожаи проса и пшеницы и не успевали обмолачивать зерно. А много ли наберется такового зерна? На две-три мелкие лепешки.

Но как ни была мала плата за работу, вдова никогда не жаловалась, поэтому что знала: ничего она жалобами не добьется от скупых родичей. В один прекрасный момент несчастная семья оказалась в в особенности тяжелом положении: в доме не было ни крупинки зерна, а малыши были голодны: они то и дело жалобно кричали: — Ма-ама, кушать!

Бедная дама и сама 2-ой день маковой росинки в рот не брала — все детям отдавала. В отчаянии она думала: «Лучше мне умереть, чем слышать жалобы голодных деток. Пойду-ка я ещо раз попробую попросить у соседей хоть горсть зерна».

Вдова обошла несколько дворов, но все её соседи отказали ей. Пришла она домой с пустыми руками, а малыши плачут: есть требуют. Что здесь было делать бедной женщине? Насыпала она в котел маленьких камушков и поставила на огонь. Говорит она так, а сама деток по головкам гладит, ласкает их.

Дети расселись вокруг очага, над которым висел котел с камушками, и ожидают обеда. А что они могли дождаться? Наступил вечер. Детки все рыдали, ожидали, пока не сморил их сон. Посиживает дама у очага и горюет. В это время по аулу прогуливался некий пришлый старик и просился на ночлег. Но все отказывали ему в крове и еде. Так подошел он к дому вдовы. Она вышла и приветствовала старика словами: «Добро пожаловать! Старик вошел и сказал: — Я чрезвычайно голоден, скрывать это, пожалуй, не стоит.

Не можешь ли ты меня чем-нибудь накормить? Постыдно ей и горестно, что нечем гостя накормить. Ежели у тебя ничего не припрятано, то чем же ты меня накормишь? Через некое время камушки в котле перевоплотился в муку, и вдова сварила мамалыгу. Она накормила гостя, позже разбудила малышей, отдала им поесть и уложила спать, а то, что осталось, поела сама и легла отдыхать. Когда она встала рано днем, гостя уже не было. Вышла она на порог и лицезреет, что со всех сторон к дому вдовы подходит вода.

Все вокруг было уже затоплено и лишь её домик, как островок, стоял среди огромного места воды. От её домика к берегу шла узенькая незатопленная тропа. Вдова разбудила деток и говорит им: — Пришла крупная беда: вода затопила все село.

Лишь наш дом уцелел и от него есть тропа, по которой можно выйти на берег. Означает бог не желает, чтоб мы погибли. Идемте скорей! Схватила она на руки самых малых ребят, а остальным повелела держаться за её подол, и отправь они по тропе. Идут они, а вода следом за ними наступает.

И лишь вдова вышла с детками на высочайший берег, как все место равнины сплошь впитала вода. Так образовалось озеро Рица. Молвят еще старики, что кто бы из рода Апшисба ни возникал у озера, его тянет какая-то неведомая сила утопиться в нем. Вот почему от рода Апшисба сейчас уцелели лишь потомки отпрыской бедной вдовы. Она была неплохого характера и качественной рукодельницей.

На равнинной местности, в соседстве с ней, жил красивый парень. Он был ловким джигитом, ничего не боялся, обожал странствовать. До юноши дошел слух о прелестной девушке из горной страны. Он издавна отдал клятву, что возьмет для себя в супруги лишь такую даму, которая в один день, от зари до зари, сошьет ему и бурку, и черкеску, и башлык, и ноговицы, и чувяки. Набрал он войлока, сукна, шелка и сафьяна и поехал к красавице-горянке. Пришел и сказал ей о собственном условии. Девушке джигит уж больно понравился, она полюбила его.

Женщина приняла условия. Парень уехал домой. На последующий день с самого утра женщина принялась за работу. Вечерком, на закате солнца, у нее все уже было готово, даже чувяки с кожаными носками, лишь не успела пришить застежки к черкеске и архалаку — времени ие хватило. Ежели бы солнце задержалось немножко, хотя бы на высоту топорища, она все бы кончила, но солнце уже заходило.

Тогда женщина, видя, что она не сумеет выполнить свое обещание, спустилась с балкона, взобралась на камень, что лежал перед домом, и стала молить бога: — Творец наш, создавший меня, прошу тебя, приподними солнце на высоту длины топорища, чтоб я успела окончить свое шитье! И желание девушки исполнилось: солнце, которое уже практически зашло, вдруг взошло ввысь, и женщина смогла окончить в срок свою работу.

Здесь пришел парень. Примерили одежду и обувь, все пришлось как раз впору, как как будто женщина сняла с него мерку. В день женитьбы он послал за женой дружков-верховых, и они привезли даму. Три дня и три ночи гости не вставали из-за стола. Лишь что молодожены разделись и собрались лечь в кровать, как кто-то позвал со двора: — Эй, хозяин! Парень тотчас же оделся, вышел из амхара и куда-то исчез. Юная ждала-ждала, но в эту ночь он не возвратился. Явился он лишь на рассвете, мокрый от росы.

Пришло утро, а юные так и не успели прилечь. А вечерком чуть они остались одни, неизвестный опять позвал владельца и увел с собой. И снова он возвратился лишь на рассвете. На третью ночь повторилось то же самое — так каждую ночь кто-то вызывал его и уводил с собой.

Надоело все это юный, говорит она золовке: — Каждый вечер твоего брата кто-то вызывает, и потом они уходят, так что мы вдвоем как супруг и супруга ни одной ночи не нровели. Вечерком золовка спряталась около амхара, чтоб подкараулить брата. Вот пришло время ложиться спать. Вдруг снова тот же самый глас опять вызвал владельца, тот вышел и пошел, не останавливаясь.

Сестра бросилась за ним, догнала, изловила, но не смогла удержать — на очах у сестры парень стал преобразовываться то в змею, то в лягушку, женщина ужаснулась и выпустила брата. Он ушел, а сестра возвратилась домой и поведала все, что лицезрела. Пришло время ложиться спать. Опять кто-то позвал юношу, опять он вышел из дому и пошел. Мама бросилась вдогонку, настигла, изловила, но лучше бы в её руках оказался неприятель, чем сын: сначала он обернулся змеей и начал кусаться, позже перевоплотился в лягушку, потом — в пламя и стал жечь.

Мама долго его не пускала, в конце концов, не стерпела, выпустила, и он ушел. Домой парень возвратился, как постоянно, усталым, изнуренным. Тогда юная говорит золовке и свекрови: — Вы не смогли его задержать — данной для нас ночкой я сама поймаю его и никуда не пущу! В ту же ночь, когда супруг вышел из дому, супруга пошла следом и изловила его.

Он, как и ранее, поначалу перевоплотился в змею, в лягушку, позже стал пламенем, — все же она не пускала его, пока он не произнесет, куда уходит. Парень молчал. Вдруг возникла какая-то дама и говорит: — Я прокляла этого юношу. Каждую ночь он будет уходить от тебя, поэтому что ты собственной молитвой разлучила меня с ним, моим мужем, и мы из-за тебя больше никогда не сойдемся.

Оказывается, эта дама была Амрой — Солнцем, а её мужем был Амыз — Месяц. Амра и Амыз жили вкупе и никогда не разлучались, как супруг с супругой. Сейчас, по вине девушки, они разошлись и больше не смогли сойтись. Но и новейший брак не принес счастья.

Как лишь наступает вечер и юные собираются лечь в кровать, приходит Амра и уводит юношу с собой. Так длится и по сей день. У него было трое отпрыской, а хотелось ему иметь еще дочь. Князь стал молить бога, прося у него дочку. Желание его исполнилось: скоро его семья пополнилась дочерью. По этому поводу князь устроил большой пир. В один прекрасный момент в загон для скота ворвался волк, схватил ягненка и унес.

Карауливший в эту ночь стадо младший из братьев увидел волка и выстрелил в него. Лицезреет он, там, где пуля настигла волка, лежит отбитый палец. Взял он его, завернул в тряпочку и принес домой. В это время лежавшая в колыбели новорожденная рыдала. Подошли к ней и лицезреют, что у неё на руке оторван палец. Приложил младший брат оторванный палец к руке сестры-младенца и видит: подступает. Здесь он сообразил, что новорожденная колдунья — оборотень. Это она под видом волка таскала скот из княжеского стада.

Огорчились братья такому противному открытию и разошлись кто куда. Сестра-колдунья погналась за младшим братом. Бросился он бежать, а та — за ним. Лицезреет младший брат, дятел долбит дерево. Но дятел ответил: — Не могу, нет времени. Мне необходимо поскорее добыть еду своим детям. Видишь, дерево гнилое, скоро оно свалится. Придется тогда голодать. Младший брат стукнул дерево палкой, и стало оно юное, крепкое.

Пошел он далее. В глухом лесу увидел он небольшую избушку, а на пороге посиживает ведьма Арупап. Младший брат попросил её: — Помоги, нан, матушка, спаси от сестры-ведьмы. Погубит она меня. По дороге ты встретишь большой двор, но не входи в него, а следуй все прямо.

Младший брат все шел и шел, миновав двор, о котором говорила Арупап, и, в конце концов пришел в края, где живет кросотка Луна. Он ей чрезвычайно приглянулся, и она вышла за него замуж. Прошло много времени, Луна стала замечать, что её супруг загрустил.

Он сказал ей о сестре-чародейке, о том, что его волнует судьба братьев и родителей. Выслушала его Луна, отдала ему кольцо, а позже говорит: — Иди и найди собственных братьев и родителей, а ежели для тебя придется чрезвычайно тяжело, тогда брось это кольцо мне. Супруг Луны сел на жеребца и поехал. Много дней и ночей был он в пути, в конце концов, приезжает домой. Никто его не встретил, лицезреет он, что хозяйство запущено, заброшено. Стоит лишь одна хижина с конусообразной крышей — акуацв, над ней дымок вьется.

Спешился он и подошел к дому. Выходит ему навстречу сестра. Она обрадовалась, обняла брата, приглашает в дом. Через некое время сестра вышла. Она съела левую заднюю ногу араша, а позже вошла и спросила брата: — Милый братец, что же ты это приехал на жеребце о 3-х ногах. Сообразил брат, в чем дело, и ответил: — Да. Опять вышла сестра, съела вторую ногу араша. Он ответил так же, как и в 1-ый раз. Так сестра по частям съела всю лошадка, а позже обращается к брату снова: — Милый братец, что же ты пешком пришел?

Потом она вышла, сказав, чтоб он поджидал её, а сама пошла в кузницу точить зубы. Посиживает брат и задумывается, что же делать? В это время в избушку прибежала крыса. Схватила она анхиарцу и стала играться на ней, приговаривая: — Уходи быстрее, твоя сестра точит зубы на тебя. Она желает тебя съесть. Брат пустился бежать. Колдунья наточила зубы, вошла в избушку, лицезреет, нет брата.

Отправилась она за ним вдогонку, вот-вот догонит. Он добежал до дятла и просит его посодействовать ему. Дятел сказал: «Беги, а я покажу колдунье другую дорогу». Но колдунья скоро додумалась, что дятел её не по той дороге послал, и опять погналась за братом. Стала она его догонять. Добежал он до избушки Арупап. Ведьма Арупап тоже мало задержала злую ведьму-людоеда. Но все же сестра стала догонять брата: вот-вот схватит его.

Здесь брат снял с пальца кольцо и бросил его супруге в небо. Выскочило несколько собак и набросились они на колдунью, а брат колдуньи быстро начал взбираться по лунной дорожке в дом супруги. Вывернулась колдунья от собак, подскочила и схватила брата за ногу. Ей удалось оторвать ногу брата до колена. Так с оторванной ногой он и живет сейчас на луне.

Ежели вы пристально приглядитесь в очертание пятен на Луне, то увидите в их одноногого человека — это он. Он рос не по дням, а по часам. За 10 лет он стал уже взрослым. Также быстро созрел его мозг, окрепла сила, развилась ловкость. Абрскил собрал храбрых сородичей и в жарких битвах одолел противников. Прекратились набеги, расслабленно стало в Апсны. Одно имя Абрскила наводило ужас на недругов; неприятели боялись обнажить орудие, шашки и кинжалы заржавевалиэ в ножнах. А люд обожал собственного друга и защитника Абрскила.

Молва о нем неслась из страны в страну, из края в край. Когда пропали разбойники и грабители, Абрскил принялся уничтожать папоротники, высасывавшие из земли ее живительные соки, вырубал колючее держи-дерево, подсекал лианы, высевшие поперек дорог. И стали поля давать невиданный сбор, на лугах зазеленели сочные травки, вымя скотин и коз были полны молока. Беспощаден был Абрскил к угнетателям и злым людям, но не желал он мириться и с богом.

Он носился высоко в небе на собственном боевом жеребце, араше, рубил шашкой облака и высекал из их молнии. Ежели на земле путь ему преграждала хваткая лиана, перекинувшаяся с дерева на дерево, он разрубал ее, чтоб ему не приходилось нагибаться и чтоб люди не подумали: «Вот Абрскил склоняет голову перед богом». Но был у Абрскила конкурент по силе — злой великан-адау. Он жил на высочайшей неприступной горе, оттуда протягивал длинноватые руки к морю и топил ради прихоти корабли.

Проголодавшись, он выхватывал из бездны рыбу, подносил ее к солнцу, выпекал и съедал с костями и требухой. В один прекрасный момент Абрскил вступил во владение адау. Он приблизился к великану и окликнул его: — Эй, что ты здесь делаешь? Ем рыбу. Но Абрскил обогнал злодея. Он пустил в него стрелу, она впилась ему в ногу, и адау упал на землю.

А кровь потекла таковым бурным потоком, что чуток не унесла Абрскила в море. Адау дернул раненой ногой и сшиб лодыжкой вековую дубовую рощу. Вот, в конце концов, богу стало невмоготу вытерпеть характер Абрскила, созвал он собственных слуг и сказал: — Идите, схватите этого гордеца, бросьте его в бездну, и пусть он там страдает, пока не образумится.

Но Абрскил избрал для себя убежищем вершину горы Ерцаху и взморье. Чуть божьи слуги достигали вершины Ерцаху, Абрскил вскакивал на собственного верного араша, и тот мигом уносил его к морскому берегу. Там Абрскил укладывался в тени утеса на бурку и отдыхал. А когда божьи слуги спускались к берегу, он вновь садился на араша, и тот гнал его на вершину Ерцаху.

Так спасался Абрскил от противников. Божьи слуги ничего не смогли с ним поделать. В конце концов, они направились к одной старенькой ведьме, которая отдала слово Абрскилу, что откажется от собственного гнусного ремесла, и он пощадил её. Она же в глубине сердца его терпеть не могла. Когда араш наступит на шкуры животных, он поскользнется и свалится. Здесь и хватайте Абрскила. Сделав все, как им отдала приказ ведьма, часть божьих слуг направилась к морскому берегу, где отдыхал Абрскил, а иная — стала подстерегать его у вершины.

Как постоянно, проницательный араш ржанием предупредил владельца о угрозы. Абрскил вскочил на него и мигом очутился у седоглавой вершины Ерцаху. Но араш поскользнулся на шкурах, Абрскил не успел соскочить с него и оба упали в глубочайшее ущелье.

Там посланцы бога схватили и связали героя. Бог отдал приказ своим слугам заковать Абрскила в цепи и заточить в самую неприступную пещеру. Старуха-колдунья указала им на Члоускую пещеру. В нее и были заточены прикованный к цепи Абрскил и его араш. А цепи прикрепили к металлическому столбу, глубоко вбитому в землю. Бог поручил ведьме смотреть за пещерой, чтоб никто туда не просочился.

Абрскил должен был умереть от голода. Но старуха, утолив свою жажду мести, все же пожалела Абрскила — отдала ему молоко и вареную тыкву,а арашу — молотую сталь. Проведал о этом бог, — разгневался; он преобразовал ведьму в собаку и наложил на нее заклятие — вечно сторожить Абрскила и его араша. Тоща собака стала лизать цепь, которой был прикован Абрскил. Скоро цепь истончилась — стала как шелковая нитка.

Но чуть собака присела отдохнуть, — цепь стала прежней. Опять кидалась собака лизать, истончая цепь, и опять цепь восстанавливалась, как лишь утомлялась собака. Так повторялось нескончаемо. Не спал и Абрскил; он с еще большей яростью расшатывал металлический столб. Вот столб уже шатается, еще толчок, и на данный момент, кажется, Абрскил обрушит его и освободится.

Но вдруг какая-то темная птичка садится на верхушку столба, и узник замечает, что столб не стал поддаваться его усилиям. Абрскил сгоняет птичку, пробует снова расшатать столб, но опять садится она на верхушку столба В досаде герой ударяет молотом по тому месту, где уселась птичка, но лишь вбивает столб все поглубже в землю. Опять трудится герой — день за деньком, ночь за ночкой. Но напрасны его усилия: чуть расшатается столб, как прилетает неведомая птичка В один прекрасный момент отважные люди с зажженными факелами просочились в глубь пещеры; они громко звали Абрскила, желали его высвободить.

Долго шли они по пояс в воде, изнемогая от холода. Нелегко было им идти в низкой пещере с неровным сводом. В это время Абрскил, стиснув зубы, расшатывал столб. Во тьме блеснул луч света. Из мрака пещеры раздался глас Абрскила: — Не добраться для вас, добрые люди, ко мне, по мере вашего приближения злые силы убирают меня от вас, вернитесь обратно! Лишь скажите: растут ли еще на земле папоротники и сорные травы?

Есть ли еще колючки и терн? Угнетают ли злые люди слабых? Да, угнетают! Абрскил с новейшей силой рванул столб, и цепи зазвенели. Герой простонал: — Эх, нет еще счастья в родной стране, нет еще покоя человеку на земле! С тем умолкла пещера и века была немой. Порою люди говорят о пленении Абрскила по другому. Молвят, что его постоянно выручал горный посох — алабаша — с острым стальным наконечником, В минутку угрозы Абрскил втыкал алабашу в землю, и, делая упор на нее, делал таковой прыжок, что исчезал из глаз противников.

А божьи слуги обратились к черному дятлу, чтоб он повредил адабашу Абрскила, и за это обещали ему красноватую шапочку. Пятел разыскал Абрскила и, пока тот спал, стал долбить алабашу. Продолбил он её до половины, а загем известил о этом божьих слуг Те кинулись к Абрскилу.

Герой впору пробудился, увидел противников вскочил и, опершись на алабашу, желал перепрыгнуть через ущелье. И вот уже наша похоронная процессия… Думаете, попритихла оттого, что везли мертвого? Мол, «повсюду погибель витала»? А давайте лучше вспомним, для чего все мы сюда прибежали!

Каждый собирался находить собственных родичей, покалеченых и убитых. И что вышло? Огляделись — пустое поле, а все гоняются за никому не необходимым придурком по имени Прикоп… Тьфу ты, пропасть!.. Возвратились обратно, на взгорье, дознаться, что здесь стряслось… А здесь снова черт-те что — срамота, слезы, бабий грех. И вот бредут… А отлично ли поразмыслили, куда их ноги несут?

Ведь что выходит — уложили на подводу погибшего красноармейца и везут в село. А в селе, поди, не лишь Гебан поджидает свою Анну-Марию, но и новенькая власть все глаза проглядела — куда это запропастились граждане, почему хлебом-солью не встречают?..

Там, означает, власть на новеньком месте устраивается — и военные, и примария с писарем, и жандармы, а мы к ним заявимся с русским солдатом… Видали? А ведь в этакие времена охотники свести счеты постоянно найдутся. Известное дело, молчание злость рождает… Некоторый подданный, из самых что ни на есть преданных, уже готовит втихомолку донос: «Хочу довести до вашего сведения, государь жандарм, что гражданин такой-то вкупе с гражданином таким-то… В 3-ий день войны опосля того, как выгнали отсюда коммунистов, эти господа вышли на поля… И понимаете, с какой целью?

Они находили по пастбищам и оврагам погибших большевиков… Да, государь жандарм, да, и хоронили их, и рыдали. Покажем гадам кузькину мать! Они приняли сельского дурачка за германского офицера и желали устроить над ним расправу! Так велика их ненависть к новейшей власти…» И вот уже плывут перед очами погоны того жандарма, что вершил тут трибунал в прошедшем году, при короле Карле II. Они же наших деток позабирали!

Нагрянули среди ночи, и прямо из теплых постелей — на границу их, к Унгенам, под пули и снаряды. Что было делать нам, родителям? А позже он же, дурачок, опять перепугал: схватил гранаты и винтовку да как кинется на нас! И заметьте, грозил при этом, да-да! Дескать, попытайтесь лишь бросить тут этого большевика и не похоронить, — вас хоронить уже некоторому будет — как заеду гранатой по макушке!.. Не сойти с этого места, точь-в-точь так и было!..

Ну скажите на милость, в чем мы виноваты? Поэтому и погнались за ним!.. Возмутились — как посмел дурень в немецкую форму рядиться, да еще большевика выгораживать!.. А остались наши бабы одни, взяли вдруг и ударились в слезы. Вот как оно было!..

Имеете в виду супругу Дмитрия Гебана? Господь с вами, какая там любовь! Какой нож? Мы и слыхом ничего не слыхали!.. Ну помилуйте, откуда нам знать, что у него шрам на груди? Хм, шрамы!.. Кому он вообщем нужен, этот цыган? А она 1-ая рыдать, эта Анна-Мария, а мы, мужчины… Святой крест, нас там и близко не было — за дурачком гонялись!.. Поди знай, отчего у бабы глаза на мокром месте. Сами-то вы постоянно знаете?

Вот и мы тоже… А что до данной любви, как вы говорите, государь жандарм, — смешно, ей-богу… Вы бы, я бы… с ней… ну, это другое дело… Но чтобы она с цыганом путалась… Да просто выяснила покойника и перепугалась…» Вот так, не спеша, пережевывая немые монологи, ползет наш кортеж по рытвинам и колдобинам. Каждый поновой перебирает историю Анны-Марии, сам для себя и судья, и обвиняемый, и защитник.

И поглядите, как чинно, пристойно и безукоризненно смотрятся — комар носа не подточит!.. Лишь скрипнет тележка на холмах либо споткнется кто-либо о комок высохшей земли, и пробегут по спине мурашки — вспомнят, почему плетутся они по ухабистой дороге: «Ох и попали в переплет… Сами хороши: принесла нелегкая недотепу Прикопа, а мы и уши развесили, давай в поле бежать… Вокруг-то одни завистники да злопыхатели, ожидай от таковых добра!..

А с мертвого какой спрос?.. Что, и похоронить его нельзя? Ну, времена пришли… куда ж нам деваться опосля погибели, как не в землю?.. В конце концов, что для дамы власти — уйдут, придут, а ты вертись, как волчок… Слова ее сеются по ветру, и те, что бредут вблизи, клюют их, как куры шелуху от пшеницы. Знал бы где свалиться — соломки бы подостлал!.. А как оно было, одна я видела! Что ей, бедной, делать? Живет дама одинокая, безмужняя — какая выручка в хозяйстве?

Вот и наняла косаря в прошедшем году… А кто будет у нее косить? В селе пришлая, да еще супруг за Прутом, в царской армии. Ну и подвернулся Аргир… Молодо-зелено, разве ж он когда держал косу в руках? И какой, скажите, косарь из цыгана? Он же и понятия не имеет, с чем ее едят, эту косу! И позже, что у юного — жнивье на уме? А та, бедная, упрашивает: возьмись, юноша, уложи ты эти колосья наземь, в долгу не останусь… Давай, хоть как выйдет, одной мне с серпом не управиться, а полоса длинноватая, зерно осыпается… Аргир — малый не промах, была не была — ухмыляется… Дескать, попытка не пытка, посмотрим, хозяйка… Засучил рукава, взял косу, брусок и давай точить… Спрашивается, чего же лезть, если отец его, Касьян, одно умел — ложки долбить?

И вообщем, цыгану до крестьянских забот-хлопот — что черту до ладана. Ведь как вышло — соскочила и прямо в грудь впилась! Вот для вас и шрам на груди, справа, — это коса отыгралась… А что вы думаете, он не знал даже, как за нее взяться. И держал-то ее, эту косу, справа, не по-людски!..

Еще одна быль-небылица… Шрам ведь был у Аргира слева, у самого сердца! Да не все ли равно — право-лево… Только бы отвлечь, заморочить, отвести от Анны-Марии сплетни и шепоток кумушек. Коса, погибель, шрам, цыган… и, как тот бездельник косарь, подсвистывает ковыль над словами человеческими.

Лошадка брела шагом, чуть переступая. Подступал к концу этот бесконечный день. Был знойный закат над горой Хыртоп. Впереди процессии, за возницу, восседала слепая парализованная старуха, заместо похоронного катафалка скрипела замызганная тележка, а в оглоблях плелась тощая пегая лошаденка… И над всем сиим витали догадки и домыслы о человеке, ступившем на последнюю свою тропку.

Может, вы объясните, почему поставить точку на данной истории обязана была байка тети Наталицы о косаре? Но вот справа — дамский голосок: — Что-то уж больно прекрасно она причитала, аж сердечко надрывается… Но тетю Наталицу на данный момент не тронь намеками: — Хе, милая, что они стоят, наши слезы?

Огромные дела!.. Думаешь, я не плакала? Еще как! И когда под венец шла с мужем моим покойным; тоже плакала… А спроси, отчего — и сама не знаю. Плачу, поэтому что плачется, и все! Так уж, видать, на роду нам написано. А из села, нам навстречу, шел Михалаки Капрару. Видно, вернулся-таки — еще в субботу отправился в Унгены на ярмарку, ту самую воскресную ярмарку, реализовать пару волов.

Ушел в субботу, обратно вон лишь сейчас добрался, на 3-ий день. А до Унген рукою подать, три километра всего… Как вы думаете, ежели человек эти три километра идет три дня, все у него в порядке? Да еще в селе первым делом слышит: «Мертвые… раненые… может, и твой там? Что волы его пойдут не под молот на бойню, а взмоют к небесам, как ангелы, вперемешку с кладбищенскими крестами, вслед за забором Николая Захарии, к которому привязал их хозяин… А сам владелец на данный момент теребит обрывок привязи на шейке и бормочет быстро-быстро, как будто не в собственном уме: — Видали, что осталось?

Там палят в белоснежный свет, а я с ног сбился — куда эти чертовы волы подевались? Веревка вот от них… Ходил-ходил — и все не усвою никак, что к чему. Три дня попорядку рыскал, под бомбами, как под дождиком… Ну, думаю, не найду скотину — сгодится эта веревка мне на петлю. А идти страшно, не приведи господи: ступнешь — и земля стонет, почитай, половина Унген, того, под развалинами. Живьем засыпало… Видали такую ярмарку? Ходил-ходил, пить охото — невмоготу, и уже сумерки, а где колодец, не найду… Вспомнил, во дворе у лавочницы Рухлы колонка.

Понимаете ее дом? Прямо перед церковью, в восемь окон… Прихожу туда, а дом как ветром сдуло! Смотрю, что такое? Голый пустырь, хоть шаром покати. А на углу древняя акация, так на самой верхушке, вижу, кресло мадам Рухлы — качается, как плетеная люлька… А мне впотьмах черт-те что померещилось, ну и зову: «Сударыня! Хороший вечер, вы меня слышите?! Себя самого не слышу! Верите ли, совершенно голоса не слышу… Ну скажите, не пора петлю вязать?

Уже кресло забралось на дерево перед святой церковью! Теперь… Да, что я говорю… слышите, кто-то поет? Что это за песня? Самое время запеть, правда?.. Входит солнце. Наверно, кое-где в теплых краях какой-либо араб-бедуин слез со собственного верблюда и пристроился на бархане, бьет челом собственному аллаху: о алла-иль-алла… великий и всевластный, дай нам, аллах, мира… лишь мира прошу, все прочее приложится… А Михалаки Капрару тут, на взгорье, совершенно о другом запел: о волы… ежели б вы знали, какие были у него волы… как сейчас жить ему без этих волов?

Неужто же таковым отпеванием мы спровадим Аргира на нескончаемый покой? Правда, нельзя не воздать хвалу обители этого нашего нескончаемого покоя — лучше не сыщешь, будьте уверены… Да, кладбище — наша гордость! Самый тенистый закуток в окружении, и травка тут густая, сочная, бархатистая. Питают ее соки земли, корешки жадно сосут воду из усопших вдов, малышей, жилистых спин бедняков, мозгов старосты и отставного пристава… О-го-го, таковой травки поискать — хоть священной ее провозгласи и пропиши незрячим как лечущее средство.

Спросите, будет ли в самом деле от нее прок? Так ведь уже есть… Охранник кладбища пасет на ней собственных коз. Нашему охраннику Василию Бану под восемьдесят, похоронил уже 3-х законных супруг и женился на четвертой, а все поэтому, что каждое утро пьет жирное молоко собственных коз, откормленных на кладбищенской травке.

Вот он маячит у собственных ворот: дорога на кладбище проходит через его двор. Нет, не задумайтесь, Бану не против похоронить еще одного! Идите отыскиваете место, ежели есть нужда, но для порядка не мешало бы разъяснить, что к чему, согласны? Он и приподнял мешковину на тележке. И кто же это такой? Кого вы мне привезли? Я здесь сижу, мне ничего не сообщают… И кто его хоронить будет, где родственники?..

Вот для вас пожалуйста, ожил старый мифический Харон: так-так, что здесь у вас? Еще один богу душу отдал? Куда ж его втиснуть? Ну-ка, ну-ка, посмотрим, что за поклажа… А мои односельчане… лица у их запылились, цветом сравнялись с ковылем, степной полынью, и за день каждый успел перебрать свое житье-бытье… Думать-то они усердно задумывались, пыхтели с непривычки, но сумбура в голове от тех усилий мало поубавилось.

Как ты сладишь с ней, с данной для нас жизнью, ежели она такие фортели выбрасывает… А здесь еще стоит над душой этот охранник, и нужно растолковывать: вот, Василий, видишь, отыскали в поле убитого. К для тебя привезли, похоронить. А кто таков… погляди сам — боец как боец, лежит, и все тут… — Хм, все, да не все! Либо это уже не гимнастерка?!

А пятиконечная звездочка — скажете, не символ антихристов? А что, обычаи наши забыты? Почему молчит звонарь? Почему я колоколов не слышу? Ведь ушел из жизни человек! Этак всякий пошевелит мозгами бог знает что: ни священника, ни колоколов, ни причитаний… Выходит, вы его уничтожили, вот и все! Вот что делает с человеком козье молоко из травки погоста! И он не пускает нас во двор. Ты взгляни на него — ни отдать ни взять, благочестивей… Ах, Василий, а не плеснуть ли для тебя в лицо молоко?

То безбожное молоко, которое цедишь по утрам от собственных сытых коз? Уж кто-кто, а этот старикан знает дело, собственного не упустит… Здесь древняя Сынджериха залопотала наперебой с тетей Наталицей: — Какие еще колокола, старенькый ты козел! Не слышишь, как стреляют? Какие для тебя кладбища! Вон, земля ходуном ходит!.. Оглох, что ли, здесь у себя, на собственном кладбище? Попа ему подавай!.. Где мы возьмем для тебя попов?!

Но они лишь подлили масла в огонь. Что-то никто даже не перекрестился… Означает, и вы… Либо вы 1-ый раз на кладбище?.. Либо вы тоже — большевики?! Привезли, дескать, получи, Василий. А что, где его могила? Я ее копать буду, да? А гроб? Что за грамотей додумался — везти покойника без гроба. И позже, с каких это пор стали хоронить по ночам?! Вы сами варвары, вот вы кто!

А еще туда же, за мораль принялись… Вот для тебя и на! Выходит, все мы маху дали… И пожалуй, он прав: как можно хоронить убитого ночкой, украдкой! Разве это наших рук дело? Тогда нечего скрывать и прятаться… Ведь ежели этот красноармеец и впрямь Аргир, почему не похоронить его как заведено, с отпеванием и при свете дня? Другое дело — отец его, Касьян. Ложкарь был пришлым, к тому же цыган, нехристь, да еще и руки на себя наложил — куда такового на кладбище?

Естественно, поп повелел похоронить его в поле, на меже. Эта межа отделяла наши земли от примыкающего села Унцешты. Одно время повадились было к нам соседи таскать кукурузу по ночам. А ведь всем понятно — на межах да на распутьях нечистая сила. Сейчас пусть лишь сунутся — мертвый Касьян выскочит из могилы, обернется вурдалаком и задаст им такую взбучку — живо всякую охоту отобьет!.. Так, поразмыслив, фермеры согласились с решением попа. А тут, у ворот кладбища, уговаривали Бану: — Послушай, Василий… А тебя, скажи, иной конец ждет?

Будь человеком, сделай доброе дело, укрой до утра на кладбище. А уж мы в долгу не останемся… Вот с этого и нужно было начинать… По длинноватой узенькой дороге тележка проехала к малеханькой сторожке, в нее и перенесли бойца. Эта сторожка у нас вроде чулана, тут мы оставляем традиционно всякие черепки, когда заходим прибрать на могилках, — сломанную цапку, погнутую лопату либо серпок, выщербленный топорик либо еще что-нибудь… К делу они издавна непригодны, разве ребятишкам сойдет для забавы.

Да никто и не позарится на такое добро — вон даже с кладбищенской травкой им не сладить, все заполонила. По ночам эта травка пляшет под луной, как фея в собственных владениях. Чем не ковыль? И она подтрунивает над жизнью, так же как ухмыляется по утрам Василий Бану, когда потягивает парное молоко из-под сытых лохматых коз.

И вот завтра эта жирная черно-зеленая травка распахнет свои ладошки для Аргира. Она оплетет его, обовьет и примется лизать своим прохладным собачьим языком… И поведает в тишине, что так же рассеяна по земле, как неприкаянное цыганское племя… И как у тебя, цыган, нет у нее крыши над головой, ни бога нет, ни кладбищ, и некоторому отпевать на похоронах… Сейчас не разлучат вас, боец, твои осколки и пули, снаряды и даже гром небесный… А ты забудешь собственный цыганский бубен, забудешь собаку — верного друга на путях-дорогах, — травка тебя и обнимет, и оближет по-собачьи, как просит наш стародавний обычай.

Опустилась ночь… Каково на данный момент тем неузнанным, ненайденным, неизвестным, которых разметало невесть где по земле в этот 3-ий день войны? Кто обнимает их — ветер, темень, дождик, луна? Либо таковая же трава?.. Кому оплакать их бесприютные души на Днестре, Буге, на Дону?.. Может быть, это для их когда-то безвестный пастух сложил «Миорицу»? А на свадьбе моей свалилась звезда… Солнце и луна держали над главой Венец венчальный, Ели и тополя были моими дружками, И птицы — моими музыкантами… Тем временем в кладбищенской сторожке загорелась лампадка.

Правда, Василию Бану на данный момент не до стихов, да и не слыхал он никогда данной для нас баллады. Малеханькими сверлящими глазками ощупывает бойца. Сторожка крошечная, тесноватая, строили ее, что именуется, «с миру по нитке», на скупые крестьянские гроши. В стенке пробито подслеповатое окошко в ладонь величиной, даже в полдень в комнатушку не проглядывает солнце, и в полутьме тихо пощелкивает лампадка.

Прибегут из примарии с обыском; «Что здесь у тебя за покойник, а ну показывай! Чрезвычайно мне надо… За такие дела по головке не погладят… Никому еще невдомек, что у охранника на уме. Он увидел хорошие, новехонькие сапоги на ногах Аргира. Понимаете, при таковых дискуссиях ни к чему излишние уши. Отозвали Василия за сторожку, подальше вглубь, за деревья, чуток не силой отвели.

Братья Сынджеры и мой дядя Жора Лунгу взялись что-то обосновывать — окружили, руками размахивают… Голоса-то слышны, а слов не разберешь. Зато Бану отвечает громко, как бы беря в очевидцы и нас, и кресты кладбищенские. Не меньше каждого из генералов, ведь армии-то у нас разные? А ежели германский патруль забредет? Что я скажу — это мой племянник?! И куда деваться мертвым, как не в землю… Бедные наши головушки, что нас ждет?

Здесь Сынджеров осенило: да ведь кладбище для Бану — это его лавка! Не будь кладбища, из чего же гнал бы он собственный самогон? И в один голос: — Мы отвечаем! А ну, старик, найдется у тебя стакан самогону? Тащи-ка сюда! Наливай, чего же здесь канителиться… Сбегай по-быстрому, некогда нам рассиживаться! Как чисты и красивы были мы на взгорье! Ты, ковыль, и бездонное небо над тобой, и горячее солнце, и в лучах его — бессловесные овцы рядом с «греховодницей» Анной-Марией… И с дурачком нашим Прикопом, с его гранатами и противогазами, и проклятиями тети Наталицы, с глуповатыми, доверчивыми моими призывами, с горестным причитанием Мэфтулясы, о котором никто сейчас и не вспомнит!..

Кто же плетет эту невидимую хитрецкую сеть из ханжества и слез, вздохов и исповедей?.. Путались мы в ней, путались и добрались, как видите, от мертвого тела к водке! Пришли на кладбище, смотрим — «лавка»… Постучались — как не завернешь по дороге? Где еще душу свою поуспокоишь, перестанешь воевать с миром и людьми?.. Естественно, тут, провозгласив вечное «такова жизнь!.. А чрезвычайно просто.

Думаете, деды и прадеды наши лишь на сено годятся для коз Василия Бану? Как бы не так… Нет, оттуда, из недр земных, они приглядывают за нами, как няньки, советы подают, остерегают от ошибок… а то и на выходку какую подтолкнут… А что вы удивляетесь — здесь целая круговерть! Над свежайшей могилой сажают традиционно какое-нибудь фруктовое дерево, сливу либо вишню, шелковицу, черешню — раздолье что птицам, что детям. А ребятишкам много ли нужно — куснут мякоть раз-другой, косточку бросят… И не успеешь обернуться — уже зеленеет юное дерево, а еще года через два Василий собирает сбор.

И что вы думаете, гонит из этого урожая по целой бочке сливянки и вишневки. Не по дням, а по часам питье набирает крепость, а все поэтому, что плоды наливались соком из самой кромешной глубины. А далее, своим чередом, через эту миротворную воду и выкажет себя норов наших пращуров. Вот пришел ты, скажем, прибрать, присмотреть за дедовской могилой — ограду подправить, цветочки полить, да не много ли чего же. Ну и, покидая место, где дед почивает нескончаемым сном, естественно, доволен собой — и обычай уважил, и предка навестил, дал дань почтения.

А то иногда и над своей участью призадумаешься… Обратно идешь, само собой, опять через двор Василия Бану. Здесь невольно припомнится — а ведь у старика водилась отменная сливянка… — Слышь, дед Василий, не нальешь чекушку? Заплачу, небось не даром! Стариков собственных желаю помянуть, Земля им пухом… Сядешь за стол благостный и растроганный, с мыслями о бренности земного… А цуйка Василия Бану забористая, аж дух захватывает, в ней терпкая сладость того дерева, чьи корешки добрались до самого сердца твоего деда-прадеда.

И не заметишь, как с первого же стакана пустишься не деда вспоминать, а того политикана, который в свое время ловко его надул. Ну а опосля второго захода — лишь тронь: — Ух, черт бы побрал, одни жулики кругом, ничем их не вытравишь! В прошлую пятницу мельник обсчитал, пшеницу мерили на весах… Либо вот межа… еще дед мне своими руками застолбил.

И кто, ты думаешь, ее ночкой перепахал? Да Тудор, мой родной брат! Так ему, оборванцу, не достаточно — взял и столб втихаря перенес, отхватил шмат земли!.. Чтобы ему так-переэтак, брат называется! Здесь без поддержки, будь уверен, не останешься: — И не говори!.. Пора уже топор в руки брать!.. Вот для вас и наука… успокоил душу, называется!

Опрокинешь стакан, а дед здесь как здесь, ухмыляется из тартарары: что, внучек, поладил с миром?.. Вот для тебя мой букварь, обучайся читать, милый, — пока лишь по складам разбираешь… 5 Итак, подступал к концу 3-ий день, и кладбище надевало собственный ночной балахон. Вечерело, вот-вот опустятся сумерки. Выходило что-то вроде поминок по усопшему, мужчины подозвали и тетю Наталицу — она стояла в сторонке, — пусть тоже подымет стакан за упокой его души.

Кое-где за перелеском, в примыкающем селе Вулпешты, слышно было, как покрикивал патруль, ревел некий теленок, видно по корове, лаяли собаки. Лишь в тесноватой и черной каморке кладбища лежал боец со звездой на пилотке. Опаской веяло по окружении. То ли от тех дальних звуков, то ли от волнения, разлитой в воздухе, но на сей раз стакан цуйки поунял буйный характер Сынджеров. Кстати, осталось тут от шестерых трое. Пришел черед Жору Лунгу проникновенным родительским словом напутствовать душу бойца, и он сказал: — Вот оно как, Аргир… Жил ты тихо, незаметно, никому глаза не мозолил.

А ежели с кем из нас такое случится, да хоть с тобой, Василий, — для тебя это понравится? И я готов… Вот что я помыслил, ребята… Нужно отправить королю Карлу телеграмму от нас, живых… Так, дескать, и так, ваше величество, не уразумеем мы одной штуки: жил на земле человек, не без греха, естественно, как все мы, грешные… Но почему не заслужил он похорон?

Василий Бану заерзал на собственной завалинке: — Ну, Жора, совершенно спятил на старости лет? Да по для тебя тюрьма издавна рыдает, сядешь за милую душу! Тоже мне, герой нашелся — соображать нужно, война, меж иным, идет, и у меня боец в сторожке. А через 5 минут нагрянут немцы — схлопочем как пить дать!

Та-ак… — Он вдруг дернул Лунгу за полу пиджака. Смотри, одни прорехи, ветер гуляет… Это именуется пиджак? Снимай быстренько!.. Слушай, поносил — дай другому! А ты, Петро Сынджер, брюки скидывай, ничего — лето, тепло, в кальсонах домой дойдешь, проветришься… Та-ак… Кто это ляпнул, что на кладбище непорядок? Ну, где этот военный, покажите мне его! Ты его лицезрел, Георгий?..

Да, а на голову у меня шапка найдется… Раз-два, и в три счета — все мы сейчас штатские, люди мирные! Пожалуй, не очень они поняли… Да много ли его нужно, мозга, чтобы ухватиться за соломинку? Нашелся выход, ну и слава богу. Поднялись, кряхтя, с завалинки, потоптались, побурчали и двинулись к сторожке.

Великая штука эта бановская цуйка, смотрите — все распри как рукою сняло. Да, но сам-то Василий, а? Его захватила собственная мысль, не остановишь: — А придет патруль, скажу: «Здравия хотим, государь патруль! Разрешите доложить — на моем участке все тихо и умиротворенно, граждане, как им положено, спят мертвецким сном.

Ах да, есть у нас пополнение, новичок — угодил здесь один под шрапнель. Из наших, местный… бедняга, ни кола ни двора… ловил мотыльков в поле, попал под обстрел… Зашел поплакаться — грустно, дескать, все мотыльки куда-то подевались, не повезло… Правда, не сам пришел… А что остается? Жил один-одинешенек, собственных никого… куда податься, если уже мертв? Да в компанию к тутошним! Вот и лежит-полеживает, приема дожидается к святому Петру-ключнику.

А прием — это яма… а яму копать нужно, а для этого необходимы живые, и вот, государь патруль, вижу я, придется самому за лопату браться, поэтому что вы военные, и для вас воевать надо!.. Тетя Наталица даже споткнулась: — Ой, что ты, дядя Василий! Не излишнего хлебнул?.. Кого ж мы хороним, как не Аргира? Василий, как и Жора Лунгу, прошел в пехоте первую мировую, а какой боец не знает — русскому сапогу износу нет! А ежели к тому же твоя латаная-перелатаная обувка расползлась, правый вон каши просит… Разве это дело — живому пропадай, а мертвый в обновке?..

Услышав такое, тетя Наталица вздохнула и перекрестилась. Слава богу, потихоньку-полегоньку, неприметно, как бы невзначай, все становится на свои места. Сейчас можно быть размеренным — Аргира похоронят, и притом по ритуалу, как христианина. А старик Бану доволен, и он внакладе не остался — и цуйка, и сапоги… Харон — что надо! Что до жизни со гибелью, то они тоже тихохонько разбрелись по своим углам. А люди, которые прибежали деньком на поле, на данный момент, обязано быть, ворочаются в забытьи на подушечках и лицезреют сны… Расходимся и мы по домам, чтоб улегся в конце концов этот суматошный день.

Тетя Наталица взяла меня за руку: — Давай зайдем к маме, скажу, будешь у меня спать. Дом ее пустой, темный… Неуж-то тетя опасается оставаться одна? В комнате она зажгла лампу, позже лампадку под иконами и села. Прислонилась к стенке, сгорбившись, а руки утонули в складках подола: — Спи, мой маленький… Только-только я закрыл глаза, как слышу: «Ионикэ, где же ты, сыночек… — И еще громче: — Когда ж это все кончится, господи!

Дождусь ли? Тетя так и не легла, все прогуливалась по комнате, то прикручивала фитиль у лампы, то опять добавляла света и что-то бормотала… Видно, ожидала — не постучит ли ее Ионикэ раненый? Либо, бог даст, цел и невредим придет… Война войной, а о чем задумывается мать? Лишь бы отпрыск жив остался! А эта война… Ей лишь три дня, и никто не знает, чья возьмет… И все равно, — господи, пусть он возвратится к маме собственной, в дом, где родился… Но вспомните, как повторяла в поле слова сына: «Хоть и мертвый, мать, от наших ни за что не отстану!..

Ой, не знаю, что делать, в примарию зовут, лелика!.. Узнали, видно, что рыдала там… в поле… Глас Анны-Марии дрожит. Это она прибежала, запыхавшись, ни свет ни заря. А глас ее ни с чьим не спутаешь — зовущий и настороженный, проницательный — как ушко лесной косули. Тетя приводит ее в комнату. Молчит… Потушила подслеповатую лампу — накоптила за ночь. Ох-ох-ох… — сетует Анна-Мария.

Находили меня, а я там была… понимаете, где я была… И на данный момент вижу я Анну-Марию таковой, как была она в то утро: изможденное сухое тело, худое в рябинках лицо, щеку захлестнул темный платок… А тогда не укладывалось в голове: «И она тоже… тоже совершенно иная стала!..

А спросят, почему рыдала, скажи: «Такая уж уродилась — дура! Сходу совместно придем — не поверят. А сама говори: «Не могу, мол, вижу покойника — здесь же слезы градом… А вчера, когда везли бойца мертвого, вспомнила супруга собственного, Митруцэ… как призвали в армию на службу, так и канул, ни слуху ни духу… Где, бедный, скитается?

Может, тоже кое-где мертвый лежит! Что ж сейчас, и поплакать нельзя?.. О-ох, Митруцэ мой, Митруцэ!.. Верните мне его!.. А в случае что пусть меня зовут, я им выложу!.. Бестолочи вы, скажу, сцепились по-собачьи друг с другом… научились резать, а как рождать — так нам, бабам?.. И тетю Наталицу не выяснить, как подменили. От ужаса смелости прибавилось? Либо от боли душевной? Кто произнесет, откуда берется женское притворство? Может, ковыль в утренней росе, тяжеленной, как вдовьи слезы? Не он ли твердил: «Жизнь людская — былинка»?

А как же истина, почему молчит? Либо она тоже притворяется?.. На ковыль, на Канта? А на кого еще надеяться, ежели в для себя сил больше не осталось?.. На комья глины у дороги, высохшей опосля дождя? На эту сероватую землю? Либо на солнце, пока светит?.. Копали ее по очереди: два брата Сынджера, из всей оравы самые сговорчивые, Жора Лунгу — ну, ему сам бог повелел и мать на свет родила, чтобы помогал да выручал, — и Михалаки Капрару… Он, бедняга, так и не очухался опосля того, как увидел на акации кресло лавочницы Рухлы перед церковью.

Старик до утра кружил вокруг сторожки, видно, ночных духов гонял, а на рассвете подхватился и без утомились, как заведенный, принялся копать могилу. Солнце уже взошло, когда явился Василий Бану с несравненной цуйкой под мышкой. Не здороваясь ни с кем, как заведено на кладбище, заговорил: — Кто его знает, может, оно и так, может, и этак… Ну, работнички, давайте за упокой его души!..

Хе-хе… Посиживал вчера и думал: «Боже, боже, пути твои неисповедимы, какими чудесами нас пичкаешь! Что ж получается? Идем мы в церковь грехи свои замаливать и первым делом ей, грешнице, ноги целуем… У огромного сиреневого кустика зияет яма в рост человека… Святая была потаскухой?! Заступы и кирки прямо обмерли, слыша такие речи. Из Унцешт родом, за Митрикэ вышла… Лица копавших серы от перелопаченной земли, измучены бессонной ночкой, а здесь чьи-то снохи… Бану уточняет: — Жора, — повернулся он к старшему, — это та, что причитала… Ты ж был вчера в поле?

Митрикэ-то, молвят, в люди выбился, успел капралом заделаться… В сороковом лишь Гебан да Ион Платон не возвратились из-за Прута, у твоего компаньона служить остались, у короля Карла, — хмыкает Бану. Младший Сынджер со всего маху вогнал лопату в землю, аж ручка задребезжала.

Ну, дела! Фэлиштяну, бывшего председателя, засадили под замок — дескать, кто его просил раздавать землю голытьбе. Ну и вот, входит звонарь в сени, а из кабинета примаря даму выносят, еле дышит… Что такое? В обморок, молвят, свалилась, прямо в кабинете… Нездоровая, что ли? Нет, молвят, заслугу получила. Нужно же — ее поздравляют, а она — хлоп!

Звонарь говорит: заслуга, видать, тяжела, ежели ноги не несут. Ваш супруг Гебан Думитру отпрыск Иона при взятии городишка Скуляны удостоился славы тех, что пали за родину и воссоединение румынской нации! Заместо мужика… Михалаки Капрару как стоял в яме, так и закатил глаза к небу и размашисто перекрестился. А братья Сынджеры ошалело уставились друг на друга, как будто пошевелили мозгами, что роют могилу для самих себя.

А Бану не унимается: — Ну, сейчас как пить отдать пенсию получит, звонарь прошептал по секрету. Юная, малышей нет… Дурочка, что бы я в обморок падал? Бабьи финти-минти… Да, слаб человек, издавна говорю, то ли дело коза: хвост по ветру и доится… Ну, чего же глаза вылупили, пейте, либо напрасно принес?..

А я никак в толк не возьму — чего же он хочет? Видно, так мы с ним и не сговоримся — вон солнце, на что уж могучее светило, и то не знает, как подступиться — заискивает, ластится, а ковыль знай для себя подсмеивается и мурлычет: Послушай, смерть-жизнь, ты куда идешь?

Ежели кости мои побелели, Солнце меня гложет, рвет зубами. Ежели коса забыла меня срезать, Холода меня скосят. Скажи, человек, — для чего ты меня рвешь? Хочешь сплести для себя венец? На, держи, вот для тебя венец, Вот ты уже и безумец — Не достаточно для тебя, еще чего-то захотел? Вот я пеплом стал, Иди сюда, усни на моей груди… Эй, жизнь-смерть, ну куда ты, куда? Вот и весь ковыльный сказ… Что ж, пусть для себя тешится, пусть распевает во всю глотку! У людей ведь все по-другому — полюбит, поплачет, приласкает… А когда не любишь да не плачешь — живешь ли?

А прожитые годы… Что для вас сказать… Это же трава! А Аргир, оказывается, жив-здоров, чего же и нам хочет, и шлет привет землякам. И не просто привет, а даже просьбу через 1-го здешнего передал — ежели можно, пусть пришлет ему кто-либо пару теплых носков. В наших краях такие носки вяжут крючком из толстой, грубой шерсти, и выходит что-то вроде чуней. В прохладную сырую погоду им цены нет, а ежели еще подошву из валенка подшить — совершенно благодать, вроде с босыми ногами ходишь, а ноги как в печке.

Старуха Замфира Букэтару, так та носит их не снимая круглый год, даже в летнюю пору, в самые жаркие дни, и хвалится: мол, самый зверский ревматизм — как рукой… — Вот те и раз! Нас в жандармерию, с допросами пристают: «Чего это для вас в голову взбрело? Сделали из цыгана мученика румынской нации! По другому для чего ему носки? Был июнь либо июль 40 5-ого года, когда мы прослышали, что бадя Аргир жив… Да, был самый разгар лета, и фермеры, в особенности дамы, да и я, к тому времени уже ребенок — в 5-ый класс перебежал, — все диву давались.

И мы подумали: видно, приспело время такое — хоть и разметало людей по миру, а они, как птахи перелетные, тянутся к родным гнездам. Вон и весточки посылают: мол, не запамятовали про нас? Наделало шуму другое письмо — из Моравии!.. Да, чуток не запамятовал, Аргир передавал просьбу свою из Кенигсберга. Этому из Моравии тоже вздумалось потормошить собственных — вот он я!

А ведь как ушел на первую мировую, так с тех пор о для себя ни звука. Село не понимало, что и думать!.. Ну и ну, отмалчиваешься 30 лет попорядку — и на тебе: «Привет из Моравии! Как вы там, родичи, живы еще? В этот час мира, когда народы с радостью протягивают руку дружбы, ходатайствую перед вами, товарищ Совет, и прошу мне ответить: кто из рода Бузеску остался в живых и где они пребывают?

Поэтому что имею я великое желание свидеться с ними, услышать, обнять… либо хотя бы отправить им слово привета. Вызнал я, каково оно, житье на чужбине… не сладко, дорогие мои! Точит и точит тоска по местам, где увидел в 1-ый раз траву зеленую…» Пожалуйста для вас, уже до «травки зеленой» дошло… А раньше-то где был? Опомнился… И далее в том же духе, на 6 листах. Читали это письмо, перечитывали, а четыре сестры Бузеску заливались слезами.

Юные возмущались: «Ну, бабули, развели сырость. И с чего же весь сыр-бор? Напишите собственному заблудшему барану — пусть приезжает, и привет! По другому и быть не могло — брат, родная кровь, единственная опора была в семье… И что же? Столько лет вздыхали, взывали, а он как будто в рот воды набрал, не откликнулся.

И на небесах пустое место, и на земле, а сердца сестер разбиты… Что же стряслось с человеком, а? Выбился в миллионеры и стал родни гнушаться? Либо в беду попал, может, на каторге? Или… да не много ли что, ну, некогда, занят был человек… Послушайте, а ежели кто чужой выдает себя за Тудора? Ну, ежели откалывают такие штуки, как этот моравский Бузеску, то почему бы Аргиру по старенькой памяти не попросить у односельчан теплых носков?

В самом деле, померещилось плаксивой бабе черт знает что тогда, на взгорье, ну и закудахтали — Аргир, Аргир!.. А он здесь, может, и ни при чем, — помните, в тот самый день умер супруг ее, Митруцэ Гебан? А у нее сердце-то и екнуло, как увидела убитого… Еще и не такое бывает! Вон у Тололоя, не то что кто-то из родни почуял — скотины и волы посреди ночи вдруг взбесились, с одичавшим ревом проломили ворота и навсегда пропали неведомо куда, — и конкретно в тот час, когда их владелец умер ужасной гибелью в каких-либо катакомбах при взятии Варшавы.

Поведал о этом его товарищ — сапер, сам, бедный, возвратился без обеих ног… А у Анны-Марии с Аргиром… Да бросьте вы, ей-богу! Вот он я! И прошу прислать мне носки из овечьей шерсти!.. Погода там препаршивая, вот что! Обязано быть, холод собачий, раз ему на данный момент, в летнюю пору, носки пригодились.

Что у нас сейчас? А в летнюю пору она знаешь какая кусачая, ревматизь, все печенки выворачивает… — Не усвою, — пожимала плечами какая-нибудь дама, — что здесь наболтали, что нет. Помнишь, говорили про эту Анну-Марию, героиня, видите ли, как же! Ну, супруга Митрикэ погибшего… говорили, дескать, убивалась, плакала… А по кому убивалась? На прошлой недельке хоронила я свекровь, и ее позвали, супругу Гебана. Ох, милая, как она умеет причитать… аж мороз по коже… Но скоро снова все пустились в догадки — не одно, так другое… Тот «маленький», которого звала в ковыле Мэфтуляса, младший ее отпрыск, тоже оказался жив!

И что надумал этот юноша, а? Заявил, не возвратится, дескать, пусть его домой и не ждут! Бедная Мэфтуляса, она-то решила, что отпрыск умер, дни и ночи напролет рыдала, места для себя не находила… Как же так? Виданное ли дело — мама вся извелась от тоски по отпрыску, а отпрыск отмахивается: а ну вас, знать ничего не желаю, ноги моей там не будет. Даже строки не черкнул, на словах передал, и все через того же племянника дяди Каранфила из примыкающего села Вулпешты.

Этот племянник тоже неплох гусь. Встречали его в Унгенах с грузовиком — уйму тюков с собой понавез. Молвят, как стали переезжать разрушенный мост в ложбине, застряли и еле выбрались — столько в кузов навалили. И что за трофеи? Смешно огласить — ни шелков, ни ковров, ни кровати с финтифлюшками — одни книги! Вся машинка битком забита — книжки, книжки, тьма-тьмущая книжек. Уж на что в церкви скопилось всякого по части мудрости и веры, и то не наберется столько.

И какие книги! Толстенные, а любая буква с майского жука величиной. Каранфил хвастался: — Мой племянник захотит — хоть в секлетари выбьется! Был у него позавчера, так он такую жалобу мне состряпал!.. Грамотей… А на войне сапером был… то есть, это, снайпером, стрелял по еропланам. И вот раз взял на мушку некий «мистершмит», как вдруг осколочек… Небольшой таковой, дрянной, как козявка, залетел невесть откуда и прямо в него… Вот сюда, видишь?

На палец от брови, у виска… С тех пор прогуливается лишь в темных очках! А все лицезреет, и понимаете, все на свете может прочесть, пальцы так и снуют, так и шныряют по печатному… Секлетарь мне и говорит: «Твой племянник, говорит, товарищ Каранфил, ежели б захотел, освободил бы тебя от всех поставок: означает, чтобы ни молока, ни шерсти не сдавать, ни подсолнуха, — поэтому что инвалид первой группы…» А? Что скажете? Башковитый… Ну, я и пошел к нему в Вулпешты потолковать… Славные, мирные дни — приходит вечер, и тянутся допоздна дискуссии, неспешные, немудреные… Вспоминали младшего отпрыска Мэфтулясы: видно, пропал юноша, от войны душа в нем перевернулась, обозлился насмерть.

Ведь напоследок он произнес слепому из Вулпешт: — Едешь, да? Решил вернуться? Ну, для тебя видней, а я тут останусь. Не говори там обо мне, ну их всех! Нет меня, скажи, нет — и все! А то пойдут розыски, ахи-охи… вытерпеть не могу… Чтоб ты знал — я жив, но не вернусь. Дамы, правда, по-своему рассуждали: — Послушайте, а что ему возвращаться?

Кто его ждет? Мэфтуляса вон плакала-плакала — да со слезами и жизнь свою выплакала. Кто еще остался? Супруги братьев опять замуж повыходили… Родни-то раз-два и обчелся, к кому ехать? Вот, к примеру, отпрыск Бузеску из Моравии — другое дело, четыре сестры за спиной, сейчас отправили прошение в Прагу, зовут обратно, домой… А родичи слепого из Вулпешт? Да они бога благодарят: слава для тебя, молвят, что он жив, что мы его лицезреем, слава для тебя, что все мы вместе!

Ну и каково отпрыску Мэфтулясы? Взял и вырвал себя с корнем! Что он желает сиим сказать: «Меня нет»? Мол, я есть, да не про вашу честь? Ну и кому от этого лучше?.. И они уже негодовали — как, ими пренебрегли?! И их хорошим отношением, и их законами? Вот у Михалаки Капрару — старший отпрыск пропал без вести в июне 40 первого, а от младшего, Костике, в зимнюю пору 40 5-ого получили обтрепанный треугольник: «Нас посылают на передовую.

Прощаюсь с вами. И больше ни слова, ни строки, ни похоронки. Из 7 братьев Сынджеров осталось лишь трое: тот, кого находили в 40 первом в ковыле, так и канул, 2-ой сложил голову в партизанах, о 3-ем шла молва, что стал огромным начальником в Бухаресте, — а как оно на деле, поди знай, — а 4-ый, говорили, умер в Донбассе, от обвала в шахте.

А тетя моя Наталица… Правда, она получила бумагу с печатью, что ее Ион умер при обороне Одессы, но не верила. И отправь в ход карты, морские раковины, гадалки. Чуток что — тетя уже бежит к маме: — Вот для тебя крест, сестра, так она мне сказала: «Имеешь, говорит, пропажу, но зря печалишься… Ожидай, говорит, дама, возьми себя в руки и жди: вижу дальнюю дорогу, и для тебя дорога падает, и человеку, какого ждешь… А удовлетворенность придет нежданно-негаданно, средь бела дня, на большой праздничек.

И будет встреча с человеком, о котором думаешь, что потеряла…» И остальные тоже гадали, разузнавали… Но этак отлично у моря погоды ожидать, а под лежачий камень… сами понимаете, что там с водой. До Вулпешт рукою подать, нужно собраться как-нибудь да нагрянуть всем миром к этому слепому. Потолковать, расспросить честь по чести. Так, дескать, и так, хороший человек, не встречал ли кого из наших?

Может, еще какой грамотей артачится: «Не желаю домой!.. Таковой бравый юноша был, загляденье, рослый и ладный — картинка! Нужно же, чего же начудил, а? Либо что не в порядке — может, покалечило, руки-ноги потерял?

Ну и решил, дескать, обуза, никудышный. Не желает быть чужим в тягость. Известное дело, когда сердечко крепкое… ведь человек что дерево — обрубишь ветки, одну за иной, а кора уцелеет — и стоит оно еще годы, живое, дышит… Помните того калеку, на телеге по рынку ездит, без обеих ног?

Дамы на сносях даже отворачиваются, чтобы не созидать, а он катит для себя, бедняга, на колесиках… И все-же не затерялся по чужим дворам, вернулся… Урожайным выдалось то лето. Заканчивали уже вторую прополку кукурузы, но здесь заладили дождики, с жатвой решили повременить. И такое это было лето… все куда-нибудь что-нибудь писали! Не сами, естественно, писали, а глядишь — то там, то сям в будни и по воскресеньям посиживает у ворот сельский грамотей и придумывает письмо в штаб армии, а то и к самому Жукову либо Рокоссовскому лично, чтоб порядок навсегда воцарился на земле, не говоря уже о том, как отыскать пропавших!..

Пусть выкладывает! Ведь нет человека? А слепой с ним говорил!.. И твои, Михалаки, и ваши не возвратились, Сынджеры. А Аргир?.. Хотя с него какой спрос — сирота, видать, не лежит душа ехать обратно. Либо какую штуковину задумал с этими носками? Он же мастер на всякие выкрутасы! Помню, нанялся как-то поденщиком к старшей Бузеску, Тудосии, кукурузу полоть. Кто ее не знает, эту Тудосию! Уродилась же — снегу в зимнюю пору не выпросишь.

Хоть с утра и дотемна спину гни — сунет мамалыгу с повидлом, кормись как хошь. Под ложечкой-то сосет, что за пища для мужчины — мамалыга с повидлом!.. Ну, Аргир долго не задумывается, закатал брюки и давай мазать сиим повидлом ноги, густо-густо, до самых коленок: мол, нужно и мух пожалеть, хозяйка, они, поди, тоже голодные. Улегся под кустиком и ноги выставил: налетай — подешевело!.. А думаете, я что-нибудь знаю про моего Иона?

Как он, где? Прислали какие-то бумажки, небось, перепутали все на свете… Нет, нужно сходить к этому Каранфилову племяннику, пусть произнесет, как есть! Подхватились, пошли… Такие вот люди мои односельчане — не то чтоб решили, как будто погибель вообщем не для их, нет. Никуда не денешься, все там будем, лишь вот свербит что-то снутри, нашептывает: «Человек, бре, — это для тебя не кусочек мыла, просто в порошок не сотрешь, раз-два и готово!

Да ну ее, эту самую погибель, а с ней в придачу — и удачу! А что ни говори, есть, бре, и по ту сторону жизни какая-то закорюка, лопнуть мне на этом месте! Возьми хоть этого Бузеску — 30 лет за него свечи в церкви ставили, и на для тебя — воскрес, объявился!.. Лицезрел лишь, как вечерком они возвращались… Наш дом стоял на большом холмике, и отсюда, с вершины, было видно, как садится солнце. Эти закаты тянулись над лесом и вулпештскими полями, над крышами и завалинками нашего села.

В детстве я вытерпеть не мог рассветов — эх, ежели б на земле были лишь закаты!.. Поэтому что каждое утро начиналось с тычка и окрика; «Вставай, сатана, хватит бока греть — солнце уже поднялось! Вчера гонял по взгорьям и межам за скотиной, а опосля таковой беготни вся надежда на закат: скорей бы этот шар скатился за гору Кристешты и утонул в Пруте этот длинный день.

Тогда я растянусь на лавке… то есть не я, а тот пучок костей, который и есть я… Может, поэтому и подал глас Тудор Бузеску, что в Моравии не бывает таковых закатов? Захотелось посидеть на лысой макушке холмика, поглазеть на закатное кострище, а солнце вспыхнет в полнеба, и Бузеску завопит от восторга: «Мэ-эй, ребята, видали чудеса!

Я снова мальчуганом стал, бре! Вот чертовщина — как будто поновой живу! Тормознули у нашей калитки.

Ценный ответ конопля в моче держится это очевидно

А я кошу, кошу коноплю, Мне всякие детали как-то по хую, Я знаю свою цель и мне отлично, И охото работать ещё и ещё. И я соберу в мешок коноплю, Домой приду, аккуратненько насушу, Собью пыльцу, над паром подержу, Позже чрезвычайно бережно под пресс положу. All what she goes, baby, Tomorrow, all what she goes.

Пыльца, что спрессована, - это уже план, Его круто ценит хоть какой наркоман, Травка, что осталась, - это туфта, Для неопытного школьника потянет она. Я иду по росе, босы ноги мочу, Я - таковой же, как все, я курнуть желаю Достану я план, набиваю косяк, Стал хапку сделал, и стало ништяк. All what she goes, tomorrow, all what she goes?. Также можно применять поиск музыки по жанру. Это не наименее действенный и удачный метод поиска нужного музыкального материала.

Понравившиеся композиции можно добавить в плейлист, создав свою музыкальную коллекцию. Прослушивание музыки На нашем ресурсе у Вас будет доступ к полностью хоть какому музыкальному материалу различных жанров и направлений.

У нас можно слушать музыку онлайн безвозмездно и без регистрации. Для вас довольно выбрать интересующую Вас песню и запустить ее через интегрированный плеер. В отличие от остальных ресурсов мы не ставим ограничения на прослушивание музыки и не предлагаем закачивать доп программы на ПК. Также Вы не столкнетесь с необходимостью отправлять какие-либо смс либо вводить бессчетные капчи.

Скачка музыки У нас Вы можете скачать музыку безвозмездно и без регистрации в неограниченном количестве — это может быть несколько треков возлюбленного исполнителя. Музыка на нашем портале представлена в формате mp3 — более популярном и обширно применимом для оценочного ознакомления формате хранения и передачи инфы в цифровой форме.

Супер, выращивание марихуаны уход правы

All what she goes, baby, Tomorrow, all what she goes. Пыльца, что спрессована, - это уже план, Его круто ценит хоть какой наркоман, Травка, что осталась, - это туфта, Для неопытного школьника потянет она. Я иду по росе, босы ноги мочу, Я - таковой же, как все, я курнуть желаю Достану я план, набиваю косяк, Стал хапку сделал, и стало ништяк.

All what she goes, tomorrow, all what she goes?. Me all sorts of items at once dick , I know my goal and I feel good , And I want to work more and more. Pollen that is compressed - this is a plan His cool appreciates any addict Grass that remains - is bullshit , To the untrained student pull it. Понравившиеся композиции можно добавить в плейлист, создав свою музыкальную коллекцию. Прослушивание музыки На нашем ресурсе у Вас будет доступ к полностью хоть какому музыкальному материалу различных жанров и направлений.

У нас можно слушать музыку онлайн безвозмездно и без регистрации. Для вас довольно выбрать интересующую Вас песню и запустить ее через интегрированный плеер. В отличие от остальных ресурсов мы не ставим ограничения на прослушивание музыки и не предлагаем закачивать доп программы на ПК. Также Вы не столкнетесь с необходимостью отправлять какие-либо смс либо вводить бессчетные капчи. Скачка музыки У нас Вы можете скачать музыку безвозмездно и без регистрации в неограниченном количестве — это может быть несколько треков возлюбленного исполнителя.

Музыка на нашем портале представлена в формате mp3 — более популярном и обширно применимом для оценочного ознакомления формате хранения и передачи инфы в цифровой форме. Согласно законодательству РФ весь музыкальный материал, представленный на этом ресурсе, предназначен лишь для индивидуального использования в ознакомительных целях.

Права на упомянутые музыкальные файлы принадлежат их владельцам.